| «Я ищу всегда случайность» | |
 |
Это интервью с Владимиром Сёминым было записано на видеоплёнку 1-го августа 1997 года и расшифровано в декабре 2006 года. Мастеру помогает его жена Раиса Пестова. В этот вечер я пришел к Владимиру и Раисе как всегда в квартиру-мастерскую в 3-м Неглинном переулке (ныне Нижний Кисельный переулок) в Москве. Мы сели пить чай и разговор продолжился, начавшись даже не вчера, а когда-то давно, когда я только познакомился с этим уникальным человеком. |
                           |
В.С. Мы не правильно питаемся. Во всем есть правило, технология, того или иного момента, того или иного действия. Почему важен в частности Гуржиев. Он говорит: «Не будем говорить о духовности. Начнём с химии, с биологии. Начнем с тела. Потому, что дух гнездится в теле. Храм для духа — это тело». Начнем с тела. Как мы едим. Что такое еда? Это химический процесс внутри нас. Почему болеют люди? В первую очередь, это нарушение вот этого кишечного процесса. Мы бросаем туда всё, и получается мешанина. Желудок «мечется». При раздельном питании ты уже не смешиваешь. Желудку легче. Правильное питание способствует нормальной жизнедеятельности тела. Все силы должны быть направлены для того, чтобы раскрепостить внутренний мир, для того чтобы он сотворил все это. П.Г. Как строится твоя работа? У тебя есть какие-то новые темы? В.С. Темы? Я всегда в себе ношу: Карабагазгол… Мы были в прошлом году на Оке. Пойма Оки. Интересный материал сам по себе. Мы как-то мало знали Оку. П.Г. Ты придерживаешься каких-то зон, границ? Почему Средняя полоса? В.С. Средняя полоса вызвана тем, что это дешевле нам сейчас обходится, а, во-вторых, мы не знали Среднюю полосу. Первые поездки были: Памир, Сибирь, БАМ. Россию не снимали почему? Потому, что я не мог её снимать. Это пришло через паломничество. 1992 год. Участие в проекте «National Geographic». Где американцы дали нам пример работы над большими проектами. У нас не было этого в характере. Я думаю, во всей фотографической жизни России не было этого. Да и сейчас нет этого или только начинает, может быть, определяться. Для фотографа это сверхважно. Я наблюдаю выдающихся фотографов — у них основная судьба фотографическая делается на этих проектах. П.Г. Как вы решили, что нужно поехать в Рязань, например? В.С. Мы читаем. Я давно хотел в Касимов съездить. В Касимове мы были до этого проекта в 90-м году. Это очень интересный город. Мы познакомились с фотокорреспондентом местной газеты и останавливались сначала в гостинице, а потом у него жили. Снимали в Касимове и в ближайших деревнях. П.Г. А следующая поездка тоже таким же образом выбиралась? В.С. Ты не забывай, что если бы у нас было финансирование определенное, то, конечно, мы бы шире и глубже копали. Но так как этого нет, а затраты очень большие, то мы стараемся… Мы в этом году потратили очень много на выставочную деятельность. Жаль, конечно, что мы больше никуда не поехали в этом году. Кроме Крестного хода и немного Москвы больше ничего не сняли. П.Г. У тебя нет Москвы цветной? В.С. У нас черно-белая Москва. Цвета нет. П.Г. А осень у вас тоже расписана вся? В.С. Да. Мы хотим сейчас вырваться и уехать на месяц, полтора, может быть. П.Г. Это близко где-то? В.С. Нет. Мы хотим в Астраханскую область поехать. На юг. В частности хотим побывать на Баскунчаке. Там добыча соли. П.Г. Значит, до 92-го года ты фактически не снимал так? В.С. Над проектами мы не работали. Здесь стержневая должна быть тема. Вокруг которой все группируется. Раньше это была одна фотография, в образе одной фотографии. П.Г. А за эти пять-шесть лет, которые прошли, что-то изменилось в глубинке? В.С. Мы так близко не знаем глубинку, но думаем, что очень трагично живет глубинка. На днях была песня по радио: «Поставьте памятник деревне на Красной площади в Москве». Это удивительная песня. Я впервые слышал такую откровенную песню о тех, кто живет в деревне. Это очень трагичная и печальная жизнь. Это не просто какие-то выхваченные куски. Это в большинстве случаев такая деревня. Вот сейчас мы проходили в Тульской области… грязь. Что-то невозможное. П.Г. Кроме унылости еще что-то ты отметил? В.С. Душевная щедрость. Это удивительно. Это две крайности, которые действуют неотразимо. П.Г. Тебе не кто не предлагал сделать книгу? В.С. Нет. Никто. П.Г. Ты пошел бы на то, чтобы сделать такую книгу? В.С. Ты говоришь заманчивое предложение, но если б сейчас трезво подойти… Мы думали над этим. По большому счету она не готова. Мне так кажется. П.Г. Почему она не готова? В.С. Потому, что это должна быть великолепная фотография от начала до конца. По количеству их может быть и достаточно, но не хватает по сюжетам, по разнообразию сюжетов, по сюжетным моментам проникновения в разные стороны жизни. Разносторонним должно быть проникновение в эту жизнь. Проникнуть туда как-то трудновато и вообще как-то открыть… Рано или поздно мы должны сделать книжку. Ради чего же мы работаем. Сидишь, сидишь, чего-то делаешь. Конечно. Но это должен быть уровень Куделки. Он дает высоту и пример того, как надо работать. П.Г. Так можно работать очень долго и все время откладывать, потому что требования повышаются с каждым днем, и ты сознаешь, что требования высокие, а работы твои все время не дотягивают. В.С. Это совсем не плохо. Совсем недавно я соприкоснулся с примером Пьера Тейяра де Шардена. Это был философ, теолог из Парижа, который был в Иезуитском Ордене и жил там всю жизнь. Он был монахом, но занимался научной деятельностью. Чтобы опубликовать книгу, ему нужно было разрешение спрашивать у отцов этой монашеской общины. И они ему не разрешали. Хотя он написал в свое время книгу «Феномен человека». Много у него трудов. Они не разрешали ему публиковаться, но заниматься помогали. До последнего они не разрешали публиковаться. И после он пишет перед смертью: «Как хорошо, что они мне это не давали. Потому, что я все время дорабатывал её. И я думаю с ужасом о том, если б я выпустил первый вариант книги, который хотел впервые опубликовать». Это всё к лучшему. Мы должны вести разговор не только с чисто личных взаимосвязях или примерах, а с того, что жизнь намного сложнее. Жизнь — это целое. На всё воля божья. Многое зависит не от меня и во вред или пользу, никто не знает. Всё, что ни делается, в пользу, хотя на первый взгляд кажется неприятным. П.Г. Здесь тоже есть крайность. Нет возможности — и не делай. В.С. Да. Но ты должен работать и работать. Ни что не пропадет, если ты хорошо, очень мудро делаешь дело — с любовью и совестью. Я думаю, ничто не пропадает. Есть ещё один пример. В одном духовном центре под Дели основатель этого центра был очень богатым человеком, но всегда душа, нутро его, искало что-то духовное. Он много учился, занимался у гуру. И однажды невестка этого человека видела, как он вышел из комнаты, где сидел с учителями, и необыкновенно светился. Он поделился с ней, сказав, что только что у него было видение. Ему было сказано, что материальное не так важно на вашей земле, а очень важно — это духовное самоусовершенствование. Это самое ценное — духовное самоусовершенствование. Не забывайте, что, работая над тем или иным проектом, всегда имеется порядка двух сторон. Это то, что ты делаешь работу и то, что работа преобразует тебя. То есть. Это обоюдная взаимосвязь. Ты обогащаешься, ты насыщаешь себя опытом и всё это материализуешь в этой работе. Это взаимопроникновение тебя в работу, а работы в тебя. И вот это наверное самое главное в работе, которую ты делаешь. П.Г. Хотел бы ты показать свои фотографии другим людям посредством кино или слайд-фильма, например? (Надо сказать, что фотографии Владимира Сёмина редко публиковались и увидеть их, даже сейчас, практически негде). В.С. Не знаю. Должно быть третье лицо, к которому будут посланы эти фотографии, эти размышления. Для меня это должно быть очень серьезно. Я не хочу сейчас очень изучать, как строится жизнь общественная, как личная жизнь строится у тех или иных людей, но я думаю, что всё-таки очень много поверхностного. А я в таком возрасте, что не хочется отвлекаться и хочется всегда смотреть в корень. Хочется быстро проникать в мудрость или в глубину, которая несёт мне та или иная вещь, или картина, или книга, или собеседник. И я не знаю, готов ли я рассказать о своих вещах… Показать фотографии — да. Но на сегодня у нас культура слишком низка. Она и во всём мире достаточно низка. Культура. Потому что фотография это не живопись. Судьба такая — немножечко другая. Не знаю, будет ли интересно и любопытно, потому что я сам в очень позднем возрасте, после 20-ти, как-то очень далёк был даже от брессоновских фотографий. Т.е. многие фотографии я не понимал. Как я не понимал Леже. Тонкостей я не понимал. У него есть фотографии, которых я не понимал в своей сущности. Что он преподносит или почему он делает это так. Т.е. я не понимал просто. Я не хочу сказать, что я сейчас прямо направо и налево или дважды два четыре. Или у меня был пример с Леже. Я его очень любил как-то так, а глубинных взаимосвязей не было. Я долго, долго мучился. Он мне очень много открыл. Леже — это французский художник. Так же, как это было у Пикассо. В Японии у него была выставка, и одна женщина спросила: «Я не понимаю ваши работы». — «Ну и что ж здесь такого. Это нормально. Я тоже не знаю японский язык, но несколько слов уже знаю. Всё, что вы хотите узнать, вы со временем узнаете. Всё лежит в ваших возможностях. Но это не значит, что вы прямо пошли и открыли дверь сразу. Во всё нужно проникать, стучаться. Ко всему нужно прилагать усилия». П.Г. Тогда, может, просто показать фотографии? В.С. Нет. Я с удовольствием покажу фотографии. Но хочется за фотографиями открыть обратную, не фасадную сторону. Критик говорит: «Мало того, что вы увидите мастерские художников и дым, который идет из этих мастерских, вам нужно ещё зайти в эти мастерские. Откройте дверь и зайдите туда. Но даже этого недостаточно. Посмотрите как пышут эти печи, в которых твориться это творчество. Но ещё более важно — что творится в их сердцах». В это нужно проникнуть, проложить дорогу. Что творилось с творцом и что он выражал. Это очень важное дополнение. Мы живем в таком насыщенном синтезе мира, настолько много пульсаций, суматохи, повседневности, что мы замыкаемся в этом шуме. (Оно) В нас не может осесть, отстояться. В нас нет момента такого. Это очень непросто. В фотографии так же: пробежал — раз и всё. Когда я был молод, мне казалось, что если я фотографией занимаюсь, то все о ней должны думать. Это тоже ненормально. Фотография требует внимания. Так же, как и книга. Она ближе, быстрее доходит до тебя, до твоих сокровенных моментов, чем изобразительное искусство, если оно немножечко сложновато. Что-то похожее у Хаббарта: стул напротив стула и два собеседника напротив друг друга, которые молча смотрят друг на друга. Между прочим, в этом моменте и есть эта сосредоточенность и созерцание. Мы отвыкли от этого. От этой сосредоточенности, от созерцания и тишины, в которой творится самое сокровенное. Сейчас же много уже накоплено (знания), что в тишине или в феномене тишины кроется самое сокровенное, откуда возникает самое возвышенное — откуда и рождается жизнь. А мы момент тишины как-то очень часто отбрасываем. В большинстве случаев в силу разных обстоятельств и причин. Каждый день у нас занят чем-то… (Пауза) Что ты ещё хотел спросить? П.Г. Твои фотографии можно было бы отобрать и выложить в определенный ряд, чтобы получился рассказ о твоей России, например. Это мог бы получиться слайд-фильм. В.С. Было бы очень хорошо иметь третье лицо ещё. Это должен быть критик, искусствовед или философ. Потому, что здесь это очень важно. Ведь творец очень редко осознает, очень мало осознает всю полноту работы сознания. Как это, что это чувство и сознание? Для меня было бы очень значимым рассказать, что лежит за этой или той фотографией. Не только поверхностные взаимосвязи: приехать, уехать, найти. А вот что такое творчество? Я вспоминаю… В одной работе (статье) идёт небольшой такой анализ. Говорится в частности о Каспарове. Это на уровне подсознания, на уровне границ сознания и подсознания. За ним нельзя поставить нечто такое, чтобы можно было конкретно проследить…(ход его мыслей). Это всё неожиданно. Это цирк. В каком смысле слова. Как в шляпу складываются, сворачиваются трубочки, а он вытаскивает (единственно правильный ответ). Т. е. вот на таком уровне, будем говорить, случайности. Но на самом деле ведь это ж не случайность. Это строжайшая закономерность. Но как она выстраивается, как она рождается и из чего она рождается. Вот это очень важно… В моих работах Россия. Такая, другая. Вот Чехов пишет какой-то кусочек. Смотри, как он пишет. Казалось бы не значимый кусочек. Часть земли и часть бутылки валяется разбитой, луна и вечерний свет. И вдруг он из этого набора неприхотливого выстраивает такое, что за душу берет и ты начинаешь понимать, что такое Россия, хотя ты всё время живёшь в этой атмосфере и в этой самой России. Вот почему этот Крестный ход необходим. Он ещё и ещё раз напоминает об атмосфере России. Казалось я всё время живу здесь, но дотянуться до истинной реальности, которая соткана из истории, литературы, культуры очень тяжело. С этими паломниками я как-то очень-очень приближаюсь к той России, о которой всё время говорю, в которой всё время живу, частью которой я сам являюсь. И вообще я думаю (по Гуржиеву), реальность есть только тогда, когда есть я. Всё зависит от того как ты смотришь на реальность и какова она, как глубоко ты проникаешь в эту реальность. И чтобы проникнуть глубоко в эту реальность, должно быть много сопутствующих знаний, сил, опыта, чувств и всего того, что называется человеческой сущностью. Во время этой съемки у меня возникает виртуальная реальность, которая возникает у меня в голове и в душе, потому что есть это событие, есть эти люди, есть эта дорога. Всё это вместе создает у меня ту духовность или ту атмосферу, в которой и рождаются снимки, в которой я наиболее чувствую Россию такой, какая она есть. П.Г. Тебе не кажется этот Крестный ход локальным событием, которое далеко от сегодняшнего дня? Там свой мир, а здесь свой. В.С. Я думаю, что и вся Россия не очень однотипна. Однотипна ли Америка? Всё в мире из локальных кусков создано. Но здесь есть «но». Очень много в России мест, которые построены на одном каком-то всеобщем «моменте». Это на печали и душевности. Очень большая печаль и грусть. Трудная выживаемость в этой жизни, а с другой стороны это душевная щедрость людей, которые есть там. Чем больше люди страдают, тем больше люди открытей и как-то человечней. П.Г. Бывают ли какие-то конфликтные ситуации во время съемки? В.С. Да бывают, но сверхредко. Мы стараемся быть осторожными. Не сразу входим в ситуацию, не врываемся в неё. Хотя у меня есть пример того, когда бывает, что ты чувствуешь откровенный момент того, что ты снимаешь и нужно ворваться в событие, быстро снять, даже нарушая какие-то каноны. А здесь мы стараемся очень тонко, незаметно и, если есть возможность, мы снимаем. Мы предварительно знакомимся с батюшкой. Хотя в каждом месте всё по-разному. А если мы видим, что ситуация не получается, то мы говорим «нет» и не снимаем. П.Г. Каким образом вы находите общий язык с батюшкой? В.С. Мы завоевали доверие в паломничестве. Сам по себе путь очень тяжелый физически. А мы не только шли, но, когда они отдыхали, мы снимали. Батюшки видели, как мы работаем. Не было никаких замечаний. Они нас ободряли, помогали и взглядом, и жестом. А до этого мы созванивались и обговорили с батюшками. Но начало было более категоричным. Они сказали, что это очень сложно будет снимать. А на самом деле они были очень благожелательными. Обговор был намного строже моментов поведения. Мы должны быть готовы к тому, что могут быть эксцессы со стороны людей. А потом не надо забывать, что в этом паломничестве были люди больные. Их психика трудноуправляемая. Только в одном месте у нас было. Женщина сказала, что не даст нам снимать. У неё был прорыв психический. Она не давала снять нам сюжет. Тогда мы были одни, не было фотографов. Когда большая команда фотографов, то это раздражает. Мы были в Кировской области на реке Великой. Там был в последний раз маленький взрыв даже. Из-за того, что ребята там начали снимать больную женщину. Т.е. с ней тяжело стало, её стали раздевать, и они снимали. Ну, вообще, везде всегда бывают какие-то нюансы. Не всегда, но часто. У нас это бывает очень редко, потому, что мы работаем очень медленно. Если сегодня нам говорят «нет», мы спокойно отодвигаем сегодняшнее и замираем на месте и говорим: «Ну и хорошо». Но зато у нас впереди было десять дней съёмочных. Не сегодня, так завтра. А были моменты, где мы снимаем, и уже нет сил снимать. Так и везде у нас получается. Я помню, мы были в Рыльске. Нахождение сюжетов. Гармонист. Мы снимали базар. Вот мы нашли слепого гармониста, который каждую субботу-воскресенье приезжает и подрабатывает там. Думали, тяжело будет сначала. Правда, мы его не сняли по-настоящему, но в любом случае сошлись с ним и уяснили, что если быть осторожным аккуратным и мудрым, можно обо всём договориться. Мы с ним так сошлись, что жаль было уезжать. П.Г. У тебя не бывает такого, когда ты просматриваешь работы, отбираешь, печатаешь, экспонируешь их где-то, а потом к тебе кто-то приходит и говорит, что ты самую лучшую свою фотографию просмотрел или не заметил? В.С. Это вопрос вопросов. У Куделки есть несколько хороших друзей. Он печатает основную массу контролек той или иной темы, которую он делает или которую он задумал сделать. Он приносит им, и они отбирают. Отобрал ты, отобрал он, отобрала она. Он просто анализирует. Этот момент очень важный. Да. Я могу проморгать, и бывают моменты, говоря по-русски, «проморгаешь». Но мы забыли другое. Есть индивидуальность, которую диктует этот почерк. Ведь ты же делаешь эти снимки. Снимки ты отбираешь. Ты внутренним каким-то голосом, внутренним чувством говоришь: «Вот это, это и это». Это может не восприниматься внешней средой: твоими близкими, друзьями. Но если ты очень твердо стоишь на ногах, а ты должен всё время развивать в себе это чувство, качество, и ты должен всё время отбирать только то, что нравится. Другой здесь момент есть. Я должен остыть от съёмки. Через несколько месяцев я возвращаюсь к этому и говорю: «Это, это, это». Потом ещё полгода. И я говорю: «Это, это, это». Ты должен именно это отбирать, потому что это будет всё едино. Едино в разных работах, но это будет единой линией поведения, потому что это будет твой внутренний голос. Он только твой. Это будет очень ценно. Если не сейчас, то со временем. Это очень ценно. Но и ценно то, что тебе подсказывают друзья-коллеги. П.Г. Это должны быть твои единомышленники или наоборот люди иначе думающие? В.С. Не знаю, как ответить, но должна быть беспощадность и большое глубокомыслие по отношению к этим работам. Потому что даже если они отбирают работу, идущую вразрез с моим внутренним желанием, она всё равно открывает для меня другие просторы творчества. Она открывает другие горизонты. Если, конечно, я думающий сам по себе. В чем трудности любого творчества? Ты стоишь перед стеной и не знаешь, как её преодолеть. То, что перед тобой закрыто, и ты не знаешь ни дверей, ни окон, ни ключа. У тебя ничего нет. Любая помощь тебе только на пользу для того, чтобы преодолеть и сделать очередной творческий шаг. Т.е. это расширяет твои границы. Что такое для меня фотография, один из её аспектов? Это освоение пространства. Вот оно пространство. Пространство и в ширину, и в глубину. Как его освоить? Как я могу сделать новый шаг? Я очень много сижу с контактами, заготовками. Я вчера дал тебе на выбор несколько фотографий. Ты сказал «вот этот снимок». Но ведь остальные я тоже сделал. Остальные можно выбросить и забыть. Но я не выбрасываю и не забываю. Я их наоборот сижу и смотрю. Я созерцаю эти снимки и они западают, входят в меня. Я знаю их несовершенство, но они уже несут печать и штамп свой. А всё в мире повторяется. Они очень помогают. Вот завтра я на съёмке. Что твориться вокруг? Это мелькание кадров. Это мгновение. И здесь под тяжестью этой мгновенности, а мгновение длилось очень долго, я мог быть совершенно беспомощным. Но когда ты четко знаешь, когда образы эти мелькают, внутренние образы, которые ты знаешь уже, то у тебя уже есть зацепка — с чего начать и на что ориентироваться. П.Г. Тебе не бывает обидно, когда смотрят и отбирают твои фотографии, но ту, что ты считаешь наиболее удачной, в которую ты всё вложил, не замечают? В.С. Ты коснулся очень важного. Для меня сейчас очень важен момент, когда хорошее и плохое на одном уровне. Что я сделал или не сделал, для меня всё равно. Это очень важно понять. Для меня бесконечность в работе и хорошее, и плохое — это на одном уровне. И это делает для меня равновесие. Т.е. я не ахаю. Нет. И хороших, и плохих очень много. Когда я был очень молод, мне казалось: вот если я получу премию? Я отсылал на конкурс, ждал и получал оплеухи. А сейчас я в таком положении, когда ты не думаешь, не программируешь, когда это само собой. Ты отослал и всё. Это приносит мне стабильность и спокойствие, нежели переживание. То же самое и с сюжетом. Гурджиев говорит, что самое главное научиться работать на каждом шаге и в каждой мелочи. Мы даже не знаем, когда мы в сознании живём и когда в мышечно-рефлексном положении. Так же, как и животные. Но мы же мыслящие субстанции. Нам очень трудно определиться, когда мы мыслим, когда мы не мыслим. Т.е. это очень трудный момент, потому что он незрим. Александр Мень говорит: «Господи, дай мне уяснить, когда мои мысли и когда ты приходишь и твой голос приходит». Это всё как будто одно и то же. Но это не одно и то же. Это всё оттенки. И если б мы понимали эти тонкости, то мы б могли вылавливать или выуживать, находить и опираться на очень своеобразные мысли и послания. Возвращаясь к этим пропущенным снимкам. Мне не важно, пропустил я его или не пропустил. Самое главное, что я должен работать. Когда ты работаешь, рано или поздно в твоих снимках будет. П.Г. Получается, что ты видишь в какой-то работе что-то «сверхъестественное», а другие нет. В.С. Да. Но ты забываешь, что когда у тебя вот «этого твоего» накопится очень много, а когда его накопится — это называется критическая масса, тогда от этого никому не уйти. Когда маленький кусочек, то он может быть очень скромен и незаметен, но когда эти кусочки уже соберутся глыбу, а глыба обрастёт ещё, тогда мимо этого трудно пройти. Это будет явление. Вот почему Крестные ходы нас беспокоят. Потому что обрастают очень серьезным куском. Это может быть однообразным немножечко материалом, но он очень серьезен для нас. Его ещё недостаточно, хотя мы много уже сняли. Так что книжка, конечно, есть — 70 фотографий. Но это правильно говорит Куделка: «Возьми сто — оставь одну». Вот на этом уровне, когда ты берешь сто и отбираешь одну — это будет трудновато, наверное. Потому что это должна быть сверхкритическая ситуация по отношению к снимкам и сверх они должны быть насыщены чувством, мудростью и композиционным решением. П.Г. Для тебя важно, что бы была оценена та самая фотография — непонятая, пропущенная зрителем? В.С. Раньше было очень важно, теперь нет. Потому что ценное время так или иначе всегда оценит. Важно, чтобы я развивался и шёл целенаправленно внутри себя. Это самое главное. П.Г. Какая идея могла бы лечь в основу взгляда на Россию в твоих фотографиях? Чем бы ты хотел поделиться со зрителем? В.С. Во-первых, фотография для меня — это работа над собой самим. Это тот инструмент, который определяет внутреннюю работу и внешнюю работу. Он заставляет работать моё нутро. А моё нутро соприкасается с внешним миром, анализирует и сосредотачивается на этом мире. Во-вторых, фотография для меня — это память. Например. Сейчас были эти десять дней пути в Крестном ходе. Этот путь пройден: было начало и конец. И были будни этого пути. И вот это время исчезло. Оно ушло в небытие. Я не знаю, что осталось у людей, но я знаю что мы могли оставить. Мы могли материализовать те конкретные кусочки жизни на чистом листе белой бумаги. О чем они? Вот сейчас мы и сидим, сейчас я думаю. Но в любом случае эта материализация просто необходима. Когда человек живет? Он живёт ни в прошлом ни в будущем. Он живет только сейчас в этот момент. И всегда этот момент перемещается. Утром встали — он перемещается во времени, которое мы сделали сами себе. И ты в какой-то степени материализуешь этот момент. Сколько раз мы говорили о творчестве, но никто не пытался очень глубинно, во всяком случае, попытаться глубинно проникнуть в суть этой проблемы(?). Бывает интересная картина, когда мы бываем с паломниками в Великорецкой на Крестном ходе. Там бывает много фотографов. И многие в силу разных обстоятельств бывают рядом со мной или со спины. Но они не видят внутреннего движения. Они видят внешние проявления рук, того что я снимаю. Они видят общую картинку, которую я снимаю. Но почему она вызвана была, каким движением внутренних слагаемых? Они не знают и, в большинстве случаев, не хотят знать. Вот это грустно. Важней не внешнее проявление, а внутренняя закономерность, которая привела к этому умозаключению. П.Г. Есть один фоторедактор, который говорит, что ты снимаешь потому так много один сюжет, что пытаешься угадать или поймать какие-то жесты, а потом выдаёшь это за свой взгляд или видение, т.е. это почти механическая работа или автоматом снятый сюжет. А после уже выбирается кадр. В.С. В этом тоже есть зерно. Когда ты снимаешь, то снимаешь механически, на уровне рефлексов. Ты же не можешь думать в этот микромомент. Я должен все-таки пояснить. Первое — это случайность. Я ищу всегда случайность. Сразу в точку я не могу попасть. Мой язык фотографии — это случайность. У меня есть чувство только внутреннего притяжения или холодности к этому моменту. Второе. Из опыта я вижу сложная эта ситуация или нет. Помимо сложной ситуации она может быть еще холодной, а должна прикипеть душой. Это так же, как любовный момент. Я не хочу сказать, что это экстаз, но все-таки это на уровне какого-то момента экстаза. Сцена может длиться очень недолго, и я снимаю очень много, потому что не могу сказать «только это». На двести процентов. Я снимаю и этот нюанс, и этот, чтобы когда я остыл, когда я дома, я мог выбрать и сказать «а вот это моё или что-то близкое». И то мы чувствуем неудовлетворение. Нет, нет, нет. А вот в этом кадре «да». Мы сошлись. И сама натура и то, что мы хотели. Из этого пересечения выбирать кадр, который остается в архиве. А бывает очень близок кадр, а не хватает того или иного. Вот мы сейчас сделали пару кадров серьезнейших. Но мы не сделали кадрировку. Сам по себе я очень медленный человек, тугодум. Не могу очень быстро и гибко перестраиваться в том решающем мгновении, когда я делаю эти кадры. Это всё зависит от устройства — как ты устроен внутренне. От съемки к съемке идет, когда я подрезаю. Это Леррик дал хороший урок — как бы я ещё сжимаю, сжимаю. Я очень растекался все-таки в кадре. Я сейчас пытаюсь всё больше и больше сделать сгусток энергии, чтобы это выплескивалось еще больше и больше по энергетическому воздействию кадра. Еще очень важно общение с хорошими коллегами, серьезными авторами-фотографами, которые сумасшедшие в своей работе. Куделка нам очень, очень много дал. То же и Лерри, Ральф Гибсен. Хотя я очень холоден к его работам, но это ничего не значит. Фотографии Сёмина на выставке "Вместе мы сможем больше" |